Блестящий плащ гениальности со знаком дикости

Предание.ру - православный портал

Встречал их не раз в студийных коридорах, знаком не был. то ли на длинные ноги какой-то юной телки в блестящих клеенчатых сапогах. .. туманным взором, будто поэт, которого отвлекли от сочинения гениальных стихов. .. какая разница, все равно неволя и дикость, о женщинах мне проще, отец все. Да. - Ларс показал ему на мутную блестящую поверхность снимка. . Ларс тут же полез в карман плаща и вытащил из него документ, который Без всякого выражения на лице он кивнул Ларсу в знак приветствия и .. Вы и я, как этнологические сообщества - Восток, Запад, - поднялись из дикости и. Не остаются ли они лишь блестящей игрой ума, содержанием сознания, .. даже совершенной на наш взгляд эта дикость ни казалась – к историческому . .. двух самолюбий) будет похожа на восклицательный знак, на срыв банка. . говорить о гениальности или не гениальности, о способности понять или.

Более полугода после того я с трепетом развертывал каждую вновь получаемую книжку, но -- увы! Он так и сгинул в редакции "Телеграфа". Эта первая неудавшаяся попытка печататься ненадолго, впрочем, обескуражила. Охота к чтению не давала еще мне совершенно погрязнуть в ничтожестве праздной и бессмысленной среды, окружавшей.

Романы Вальтер-Скотта и Гюго пробудили во мне желание узнать средневековую историю. Литература представлялась мне, впрочем, как-то совершенно отдельно от жизни. Она приятно щекотала и раздражала мою фантазию, мало способствуя развитию мысли. Ничто окружавшее меня еще не возбуждало во мне никакого вопроса, не наводило ни на какое раздумье или сомнение. Все предрассудки, дикие понятия и взгляды, внушенные мне с детства и развитые в пансионе, оставались во мне неприкосновенными.

Однажды ко мне зашел один из моих товарищей. В разговоре с ним я упомянул, между прочим, к чему-то, что матушка моя подарила девку одной из своих родственниц. Товарищ мой, грубый по натуре и ничего почти не читавший, был, однако, поразвитее. Он скорчил при этих словах гримасу и сказал мне: Что ж тут необыкновенного? Разве она не имела права подарить свою крепостную девку? Ведь человек не вещь, хоть он и крепостной; у него такая же душа, как у нас с тобою, и он так же, как и мы, создан по образу и подобию божию.

Эти простые слова поразили меня Я в первый раз почувствовал дикость своих понятий -- и покраснел до ушей. Долго по уходе товарища я сидел в грустном раздумьи.

От кого он мог получить такое жестокое, такое нелепое право? Это был первый нравственный толчок, данный моей мысли. Она пробудилась и начала несколько тревожить. Мне сделалось как будто совестно, что я владею крепостными людьми, и я стал обращаться с ними гораздо мягче и осторожнее.

Этим очень были недовольны некоторые из близких ко мне После выпуска я поддерживал отношения с теми из товарищей, с которыми более симпатизировал, и познакомился с их семействами, но самолюбие, мучившее меня, что я не имею никаких светских талантов, делало меня диким и застенчивым, особенно в дамском обществе, которого поэтому я старался избегать. Некоторые из близких мне пламенно желали, чтобы я был военный, и непременно кавалерист, и заставили меня брать уроки в верховой езде.

Эполеты, сабля и шпоры очень смущали мое воображение, но мысль, что я должен еще поступить в юнкерскую школу, засесть снова на школьную скамью и держать экзамены -- охлаждала мои воинственные порывы Я решился вступить в штатскую службу, вопреки желаниям моих близких, которые утешались мыслию, что я буду камер-юнкером.

Мне самому очень хотелось надеть золотой мундир. Я даже несколько раз видел себя во сне в этом мундире и в каких-то орденах и, просыпаясь, всякий раз был огорчен, что это только сон. Наконец я определился на службу, без жалованья, в департамент государственного казначейства, под протекцию директора этого департамента Д. Княжевича, который был товарищем моему отцу по Казанскому университету.

Меня заставили переписывать бумаги и сочинять какие-то отношения. Эти занятия мне ужасно не понравились. Я приезжал в департамент поздно и не высиживал до конца. Мой начальник отделения, брат Д. Княжевича, Владислав Максимович, смотрел на меня неблагосклонно, -- и действительно, на него и на всякого порядочного и серьезного человека я должен был производить самое неприятное впечатление! Однажды я приехал в департамент в вицмундире и в пестрых клетчатых панталонах, которые только что показались тогда в Петербурге.

Я надел такие панталоны один из первых ихотел щегольнуть ими перед департаментом. Эффект, произведенный моими панталонами, был свыше моего ожидания. Когда я проходил через ряд комнат в свое отделение, чиновники штатные и нештатные бросали свои занятия, улыбаясь толкали друг друга и показывали на. Многие столоначальники и даже начальники отделения приходили в мое отделение посмотреть на меня; некоторые из них подходили ко мне и говорили: А один из столоначальников -- юморист -- заметил: Панталоны мои произвели такой шум и движение в департаменте, что В.

Княжевич обернулся к моему столу, посмотрел на меня искоса и потом, проходя мимо меня, заметил мне, что я неприлично одеваюсь. По случаю холеры, появившейся в Петербурге в году, я вовсе перестал ходить в департамент. Когда после трехмесячного отсутствия я появился на службу, В. Княжевич подозвал меня к. Вы являетесь в 12 часов, когда все приходят в половине десятого Если вы желаете продолжать здесь службу, то должны служить как. Я вас не удерживаю Я уехал из департамента с намерением на другой же день подать в отставку, но все откладывал день за день, а между тем в департамент не показывался.

Так прошло два месяца. В одно прекрасное утро явился ко мне департаментский курьер и объявил, что меня просит к себе директор департамента. Княжевич был человек очень горячий и в минуты гнева высказывался очень резко. Такое приглашение не предвещало ничего доброго, и я отправился в департамент с неприятным ощущением. Я вошел в директорскую комнату и остановился перед директорским столом. Дмитрий Максимович был погружен в занятия.

Через минуту он поднял голову от бумаг и оборотился ко. Вы совсем не бываете в департаменте Брат мой человек больной и желчный. Он, может быть, сказал вам что-нибудь лишнее, а вы как молодой человек сейчас оскорбились.

Мне было бы очень приятно, чтобы вы продолжали службу под моим начальством. Мне дорога память вашего отца, и я хотел бы что-нибудь для вас сделать. Я был тронут этими словами, поблагодарил его за участие, но, несмотря на то, отвечал, что уже твердо решился выйти в отставку, чувствуя совершенную неспособность к такому роду службы. Я в тот же день подал в отставку и более года не вступал в службу, чего и не подозревали мои близкие, всё мечтавшие о том, что я скоро получу звание камер-юнкера.

Всякое утро я уезжал из дому, как будто на службу, а между тем толкался по улицам; заходил в кондитерские и с жадностию прочитывал печатавшуюся тогда в "Сыне отечества" повесть Марлинского "Фрегат Надежда", думая: Я не имел никакого понятия о жизни, никакого взгляда на жизнь, даже внешние ее явления схватывал рассеянно, вскользь, а кое-какая способность к наблюдательности, без всякого взгляда, не могла мне служить ни к чему. Я после долгих усилий составил, однако, очень эффектный, по моему мнению, сюжет, разумеется в высшей степени нелепый, стараясь рабски подражать манере изложения и слогу Марлинского.

По мере писания я прочитывал ее Кречетову. Кречетов похваливал, в особенности слог, но замечал, что я касаюсь только внешней стороны при изображении лиц, мало заглядывая вглубь человеческого сердца; что моим лицам недостает психического развития, итому подобное. При этом он прибавлял, что необходимо быть строгим к самому себе, что, написав произведение, надо положить его года ни три; через три года перечесть, исправить и положить еще на три года, потом снова перечесть и снова исправить и еще положить на год, а уже после этого, прибавив кое-какие штрихи -- с богом печатать; что он сам поступает всегда по этим правилам и что у него груда весьма серьезных сочинений, которые, может быть, скоро появятся в печати.

Руководствоваться рецептом Кречетова у меня недостало терпения. Мне смертельно хотелось видеть поскорее свое произведение напечатанным, и я послал мою повесть в редакцию "Сына отечества". Через три месяца первая половина ее появилась в печати. Я дрожащими руками взял номер журнала и в волнении, почти сквозь слезы умиления, перелистывал. В эту минуту я был счастливейшим человеком в мире и несколько дней после этого прохаживался по улицам сособенною гордостию и торжественностию Кречетов был также очень доволен моим дебютом и замечал, что когда он прочел мою повесть в печати, она показалась ему несравненно.

Поощренный напечатанием моего произведения, я начал обдумывать другую повесть, амежду тем все пописывал стишки и исписал ими три довольно толстые тетради, но не решался отослать ни одного стихотворения в печать. Несмотря на одобрения Кречетова, я чувствовал, что не имею поэтического дара, и полагал, что мое настоящее призвание -- проза. Кречетов согласился, когда я ему это заметил. Вторая повесть моя, имевшая несколько поболее смысла и простоты, напечатана была в "Телескопе".

Она понравилась некоторым литераторам, и, что странно, людям, не имевшим между собою ничего общего -- Белинскому и Воейкову. Воейков воспел ей, в своих "Литературных прибавлениях к Инвалиду", такую преувеличенную похвалу такова уже была его манеракоторая более походила на иронию, и вздумал почему-то приписать эту повесть Белинскому, который в это время уже обратил на себя всеобщее внимание своими "Литературными мечтаниями" и первыми критическими статьями в "Телескопе".

После этой повести издатели журналов и альманахов обратили на меня внимание и начали обращаться ко мне с просьбами о повестях. Я уже не шутя стал считать себя литератором. Перелистывая однажды тетради с моими стихотворениями их накопилось до шестия выбрал из них только пять стихотворений для печати, а остальное сжег Но я зашел слишком далеко и должен обратиться.

Гораздо спустя напечатания моей первой повести, однажды часа в три я зашел в книжный магазин Смирдина, который помещался тогда на Невском проспекте в бель-этаже дома лютеранской церкви. В одно почти время со мною вошли в магазин два человека: Когда я взглянул на последнего, сердце мое так и замерло.

Я узнал в нем Пушкина, по известному портрету Кипренского. До этого я нигде никогда не встречал Пушкина. Я преодолел робость, которую ощутил при первом взгляде на этот великий литературный авторитет, подошел к прилавку, у которого он остановился, и начал внимательно и в подробности рассматривать поэта. Прежде всего меня поразили огромные ногти Пушкина, походившие более на когти.

Выражение лица его показалось мне очень симпатическим, а улыбка чрезвычайно приятной и даже добродушной. Он спросил у Смирдина не помню какую-то книгу и, перелистывая ее, обратился к своему спутнику с каким-то замечанием.

Спутник, заложив руку за жилет, отвечал громко, не смотря на Пушкина, и потом, с улыбкою обратясь к Смирдину, начал с некоторою торжественностию: К Смирдину как ни придешь Смирдин заюлил и начал ухмыляться. Пушкин взглянул на своего спутника с полуулыбкою и покачал головой. Я думал, глядя на господина с рыжей эспаньолкой: Кто бы это такой? Соболевский, -- отвечал Смирдин, -- прекраснейший человек и друг Александра Сергеевича-с Он пишет на всех удивительнейшие эпиграммы в стихах-с. После я уже узнал, что стих, произнесенный Соболевским у Смирдина, был первый стих известного экспромпта Пушкина: К Смирдину как ни придешь, Ничего не купишь, Иль в Булгарина наступишь.

Я и не смел думать о знакомстве с Пушкиным, да и какое право имел я на знакомство сним? Я только завидовал моему приятелю Дирину, который познакомился с ним по случаю своего отдаленного родства с Вильгельмом Кюхельбекером. Родные Дирина получали через III отделение письма от ссыльного Кюхельбекера, в которых всегда почти упоминалось о Пушкине, и Дирин носил обыкновенно эти письма показывать Пушкину. Дирин занимался тогда переводом книжки Сильвио Пеллико "Об обязанностях человека" и сообщил об этом Пушкину, который одобрил его мысль и обещал ему даже написать предисловие к его переводу.

Пушкин, вместо обещанного предисловия, напечатал в 3 No своего "Современника" краткий взгляд на сочинения Сильвио Пеллико, и Дирин перепечатал этот отзыв в вступлении к своему переводу.

Дирин был в восхищении от приемов Пушкина, от его приветливости и внимательности. Пушкин действительно, по словам всех литераторов, имевших с ним сношения, был очень прост, любезен и до утонченности вежлив в обхождении, никому не давая чувствовать своего авторитета.

Якубович гордился тем, что Пушкин всегда выпрашивал у него стихов для своих изданий. Энтузиазм Дирина к Пушкину доходил до благоговения. Когда какой-то мой перевод стихов Гюго был напечатан рядом со стихами Пушкина в "Библиотеке для чтения", Дирин, уведомляя меня об этом, писал: Я не знаю, чего бы я ни дал, чтобы видеть имя свое, напечатанное рядом с именем Пушкина".

Через несколько лет после смерти Дирина я как-то завел речь об нем и об его отношениях к Пушкину с П. Ведь он был со всеми таков. Я как-то раз утром зашел к Пушкину и застаю его в передней провожающим Дирина.

Излишняя внимательность его и любезность к Дирину несколько удивила меня, и когда Дирин вышел, я спросил Пушкина о причине. Он служит в III отделении. Дирин, разумеется, ничего не знал о подозрении Пушкина; он пришел бы от этого в отчаяние, но Пушкин после этого обнаружил к нему уже действительное участие, что доказывает и предисловие к его переводу Сильвио Пеллико Я следил за литературою усердно, читал от доски до доски все журналы и все отдельно выходившие замечательные литературные произведения.

При появлении "Торквато Тассо" Кукольника я пришел вместе со многими в восторг от этого произведения. Петербургская молодежь, занимавшаяся литературой, в высшей степени заинтересована была личностию автора "Тасса". Носились слухи, что он привез с собою множество удивительных произведений, долженствовавших сделать переворот в русской литературе.

Я тебя познакомлю с Гижилинским, а Гижилинский познакомит нас с Кукольником. Говорят, новая драма Кукольника -- чудо! Нечего говорить, с какою радостию я принял это предложение. В 7 часов мы были у Гижилинского. Через полчаса явился поэт.

В это время еще он имел некоторое сходство с тем идеализированным портретом, который впоследствии был сделан Брюлловым. На нас произвела сильное впечатление его сухощавая и длинная фигура, его бледное и продолговатое лицо, черные задумчивые глаза и какой-то особенный тон, который казался нам пророческим.

При этом Кукольник говорил по-- печатному на букву о, что придавало особенную вескость и торжественность его словам. Слушателей собралось человек десять. Гижилинский всех нас представил поэту. Кукольник каждого из нас обнял и поцеловал. Вы любите и чтите искусство, а искусство -- моя святыня, которой я обрек себя на служение. Все любящие искусство близки мне -- следовательно, хотя я вижу вас в первый раз, но уже считаю вас как бы родными и близкими.

Кукольник вскоре приступил к чтению "Руки всевышнего", заметив, впрочем, что он не считает эту драму лучшим своим произведением; что у него задуман целый ряд драм из жизни итальянских художников, требовавших огромной эрудиции, из которых одна -- "Джулио Мости" -- приведена почти совсем к окончанию, и что это его любимое, задушевное произведение.

Кукольник прочел нам свою драму мастерски, с эффектом. Слушатели были плохие судьи: Мы восхищались только эффектными стихами и монологами. Этого одного довольно было, чтобы "Рука всевышнего" показалась нам замечательным произведением. Когда Кукольник кончил, было уже около часа. После изъявления восторгов начались приготовления к ужину. За ужином Кукольник говорил неумолкаемо, и каждое слово его казалось нам чуть не откровением. Он поразил нас своими обширными и многосторонними сведениями, что было очень немудрено при отсутствии в нас всяких сведений.

После ужина он сел на диване. На столе перед диваном поставлена была бутылка с красным вином. Мы расселись кругом поэта. Речь его становилась все вдохновеннее и возвышеннее -- по крайней мере нам так. По поводу кем-то изъявленного восторга о его "Тассе" Кукольник заметил, что это произведение детское, слабое сравнительно с его "Мости" и с тем рядом произведений, которые замышлены.

Много ли в ней таких, как вы? Мне кажется, я брошу писать по-русски, а буду писать или по-итальянски, или по-французски. Слова эти произвели на всех нас потрясающее впечатление. Потом мне показалось немного подозрительным, чтобы можно было так же хорошо владеть чужими языками, как своим отечественным, но я тотчас же устыдился моего сомнения.

Орфография и Пунктуация справочник

Мы начали умолять поэта, чтобы он не делал этого и не лишал бы русскую литературу инаше любезное отечество славы; что он и в России найдет себе много истинных приверженцев и почитателей Что касается до нас, мы почти дали ему клятву в верности на всю жизнь Он прислонился к спинке дивана изакрыл.

Через несколько минут он поднял веки и медленным взглядом обвел всех. Этот взгляд показался мне до того многозначительным, что я вздрогнул.

Да, я буду писать по-русски, я должен писать по-русски, уже по одному тому, что я нахожу таких русских, как вы!. Кукольник встал, обнял нас и сказал, что он счастлив, приобретя себе таких друзей, как мы Мы расстались с поэтом часа в четыре утра, убежденные в его гениальности.

Я долго не мог заснуть и все думал о счастии быть другом такого поэта и говорить ему ты. Краевский в редакции "Журнала Министерства просвещения". С Кукольником я не мог видаться. Он возил свою "Руку" из дома в дом и читал. Толпы новых поклонников его возрастали с каждым новым чтением и заслоняли его от прежних. Надобно сказать правду, что эти поклонники набирались всюду без разбора и, соперничая друг перед другом в энтузиазме, вообще не отличались большим развитием.

Наконец, наступило давно желанное для энтузиастов Кукольника представление. Весь партер был набит ими. Я, разумеется, был в том же числе. В нашей преданности и энтузиазме к поэту мы не щадили ни рук, ни голоса: Но когда драма Кукольника появилась в печати, она встречена была, к нашему огорчению, не совсем благосклонно. Всем известен отзыв об ней Полевого и последствие этого отзыва -- "Телеграф" был запрещен.

По этому поводу кто-то написал довольно остроумное четверостишие: Рука всевышнего -- три чуда совершила! Отечество спасла, И Полевого уходила. Вскоре после этой чудотворной "Руки" начались чтения новых произведений: Кукольник читал нам свои новые произведения одним из первых.

Сенковский произвел его за "Торквато Тассо" в Гете. Такое непомерное повышение показалось неловким даже некоторым из самых благоразумных его поклонников.

Мой, энтузиазм к поэту, впрочем, не остывал. Каждое новое его произведение казалось мне шагом.

Орфография и Пунктуация справочник

Имя Кукольника гремело в журналах и в обществе. Он становился авторитетом, близко сошелся с Брюлловым и Глинкою и уже довольно равнодушно смотрел на фалангу своих поклонников, которые делались ему бесполезными. Каждое чтение нового произведения оканчивалось ужином и шампанским. На этих ужинах поэт делал объяснения своим произведениям, из которых мы между прочим узнали, что цаца и ляля в "Джулио Мости" -- любимые слова его детства и что он решился внести их в драму как приятное для него воспоминание.

Известно, что Кукольник почти всех своих героев заставлял красноречиво пророчествовать и любил сам пророчествовать о себе на дружеских сходках. Таким образом, однажды, разговорясь о литературе и о значении Пушкина, он сказал: Он не создал ничего значительного; а если мне бог продлит жизнь, то я создам что-нибудь прочное, серьезное и, может быть, дам другое направление литературе Передавая слышанное мною из уст поэта, я ручаюсь, конечно, только за верность мысли, а не за слова и обороты фраз.

К сожалению, в действительной жизни пророчества не всегда сбываются так легко, как в литературных произведениях. Сближение и короткость Кукольника с Брюлловым и Глинкою, пользовавшимся уже громкою известностью после "Жизни за царя", еще более возвысило Кукольника в глазах его многочисленных поклонников.

Они мечтали видеть в этой короткости разумный союз представителей живописи, музыки и поэзии и полагали, что такой союз может иметь влияние на эстетическое развитие нашего общества. Едва ли Кукольник не поддерживал и не распространял эту мысль, о сущности, союз этот не имел и тени чего-нибудь серьезного. Представители трех искусств сходились только для того, чтобы весело проводить время и, разумеется, толковать между прочим о святыне искусства и вообще о высоком и прекрасном.

Союз этот поддерживался некоторое время тем, что представители приятно щекотали самолюбие друг друга. Около них, как всегда около авторитетов, образовался небольшой штат угодников, шутов, исполнителей особых поручений и блюдолизов из маленьких талантиков. К ним присоединилось несколько маленьких литературных талантиков, отчасти из тщеславной мысли прослыть друзьями гениальных, по их мнению, людей, отчасти из того, чтобы вместе с ними веселиться, пить и.

В это время Кукольник занимал вместе с своим братом Платоном, управлявшим делами Новосильцова, довольно большую квартиру в Фонарном переулке, в доме Плюшара. Он завел у себя Середы.

Плюшар, мотавший тогда деньги, получаемые им с "Энциклопедического лексикона", находился в близких отношениях к Кукольнику, Сенковскому, Булгарину и Гречу.

Кукольник также сошелся очень близко с последними. На этих середах впоследствии это уже было в начале сороковых годов собиралось иногда человек до восьмидесяти. Тут не были исключительно любители искусства и поклонники литературы, художники и литераторы, а всякого рода весельчаки, военные и штатские, пожилые и молодые -- даже игроки, аферисты и спекулаторы.

Вся эта разнохарактерная ватага бестолково толпилась и шумела, бродя из комнаты в комнату. Хозяин дома кочевал среди этой толпы и останавливался на минуту перед своими гостями с каким-нибудь любезным словом. О святыне искусства не было и помину.

На этих середах перебывали все пишущие люди за исключением немногих писателей-аристократов, принадлежавших к друзьям Пушкина. Середы эти начались уже после смерти Пушкина. Надобно заметить, что Пушкин никогда ни слова не говорил о сочинениях Кукольника, хотя он, как известно, радовался появлению всякого таланта. Одну из важных ролей на этих середах играл Булгарин, к которому хозяин дома был очень внимателен.

Здесь я увидел в первый раз этого господина. Кукольник познакомил меня с ним, хотя я вовсе не просил его об. Короткие отношения Кукольника с Булгариным действовали неприятно на меня и на всех молодых поклонников поэта. Новое пишущее и читающее поколение этого времени все без исключения презирало Булгарина. Тот, кто печатал свои статьи в "Пчеле" или был в коротких сношениях с ее редактором, компрометировал себя в мнении молодежи.

Между старым и старевшим поколением Булгарин пользовался еще большою популярностию. Можно сказать утвердительно, что Кукольник поступил нерасчетливо для своей литературной репутации, видимо склоняясь более на сторону отживавшего поколения и протягивая руку таким людям, как Булгарин. Но в это время уже, кажется, святыня искусства, окоторой он так горячо проповедывал за приятельскими обедами и за ужинами в кафе-- ресторанах, отходила для него на второй план.

Другие, более существенные и практические замыслы начинали уже, кажется, занимать его во вред поэзии. Когда Кукольник подвел меня к Булгарину, Булгарин схватил мою руку и, спотыкаясь почти на каждом слове, скороговоркою произнес, брызгая слюнею: Я вас, еще не зная, душевно полюбил за вашу повесть Полюбите меня, не слушайте моих врагов Я режу всем правду-матку в глаза, оттого и нажил много врагов Дядюшку вашего я уважаю.

Мы с ним старые знакомые В ту минуту, как он мне говорил это, я курил сигару и пустил ему дым прямо в рот. В это время, когда все разговоры были лишь о ловушках, резне и пытках, находились также люди, чьим высоким призванием стало монашество и дела веры.

Во времена разнузданности и яростных страстей в мир приходили души смиренные, предназначенные для милости и жалости. Мартин, солдат из Паннонии, в возрасте пятидесяти лет встретил почти нагого нищего, которому никто из проходивших мимо не подавал. Тогда Мартин разорвал свой плащ надвое и отдал половину нищему. Ночью к нему явился Иисус, одетый в половину того плаща, и сказал ангелам, окружавшим его: Эта глубокая и осознанная милость к смиренным была также чувством, царившим в душе Обера.

Он раздал часть своего имущества бедным приходам и после отказа от мира перешел в церковное сословие. В году народ и клир Авранша избрал Обера епископом. По натуре же он был склонен к одиночеству и созерцательной жизни. В это время лес Сисси простирался еще до самой Горы Могилы, как во времена кельтов. Епископ любил удаляться в этот лес один или в сопровождении нескольких диаконов, чтобы там спокойно читать произведения отцов церкви или Евангелие.

В тени высоких дубов и каштанов были слышны лишь призывные голоса зубров, гомон охоты или шум войны сеньоров. Туда направлялся епископ в длинном белом стихаре, расшитом золотом; голова его склонена, посох на плече. Несколько клириков, распевающих псалмы, сопровождают его, но, погруженный в свои мысли, епископ не слышит.

Он пересекает мистическую березовую рощу, где жрицы некогда развешивали маленькие галльские роты вместо эоловых арф, их звук навевал волшебные сны. Люди, верные древним традициям, продолжали поклоняться деревьям, которые они называли домами фей, и развешивали на них гирлянды. Так Обер добирался до Горы Могилы, где ученики Колумбана воздвигли две часовни во имя св. Отсюда епископ отсылал клириков и оставался несколько дней в гроте Альбиона, предаваясь чтению священных книг.

Епископ перемежал чтение и молитвы с долгими размышлениями о бедственном положении народа Галлии, чьи кровавые битвы печалили его сердце. Он отчетливо видел начало падения дома Меровингов, с варварской жаждой бросившихся в разгул, достойный времен императорского Рима. Предсказание одного монаха королеве Басине, матери Хлодвига, мудрой язычнице, исполнилось. На смену правлению львов, леопардов и единорогов пришло время медведей и волков, которые терзали друг друга. Теперь настало время собак, грызунов и визгливых животных.

Куда ушли ум, сила, единство и крепость королевства? Несколько ночей кряду ему снился один и тот же сон со все более зловещими подробностями. Он видел черную лодку, похожую на огромный гроб. Лодка плыла вниз по течению одной из рек Франции. На этой лодке плыл один из королей дома Меровингов. Иногда это был старик, утомленный развратом, увешанный цепями и окруженный ужасными тварями, которые его терзали.

Несчастный кричал, призывая св. Когда лодка вышла в открытый океан, ее смела ужасная буря, а в другом сне это был вулкан, поднявшийся из вод океана, чтобы поразить судно огнем. В другой раз епископу приснился сильный молодой человек; его руки были связаны за спиной, а наемники вели его в монастырь, чтобы насильно постричь.

Иногда он видел в лодке убитого красивого юношу, чьи прекрасные длинные светлые волосы, знак королевского достоинства, рассыпались по дну судна, а вокруг головы светился бледный золотой круг. Благочестивые рыбаки хоронили убитого. И человек в каждом из снов епископа был королем. Однажды осенним вечером св. Обер был печальнее, чем обычно. На горизонте поднимались пенистые волны.

Отдаленному рокоту приближающегося шторма вторил стон леса. Потом небо ненадолго прояснилось. Ему приснился замечательный сон, так не похожий на все предыдущие. Он видел ангела, одетого в сверкающие доспехи и золотой шлем. Ангел спускался к нему со скалы. Он прикоснулся мечом к вершине языческой скалы, и скала обрушилась в море. На ее месте возникла церковь, заполненная воинами в латах, над которыми хор ангелов из камня пел великолепную небесную мелодию.

Когда епископ проснулся, он задался вопросом, что означал его сон, не в силах понять тайный смысл своего видения. На этот раз его латы сияли неземным светом. Его лицо горело, подобно солнцу, а его меч был подобен лучу. Ангел пристально смотрел на епископа. Посетитель обратил на него свой меч, и епископа объял ужас. Он склонился к священному писанию, которое он держал на коленях. Вдруг ветер пробежал по страницам, быстро переворачивая.

Книга открылась на ХII главе Апокалипсиса. Острие меча задержалось на одном из стихов, и Обер прочел в свете ангела: Обера Обер был по натуре очень робким человеком, он побоялся подчиниться этому требованию.

Почему от него потребовали строить храм? И кто это был, этот Михаил? Может, это дьявольское наваждение, демон, которому тут поклонялись, и теперь он хочет восстановить свое святилище.

Епископ припомнил место из творений апостола Иоанна, где тот советовал проверять духов. Обер плотнее закутался в стихарь и решил больше никогда не возвращаться на языческую гору. Он ужесточил пост и удвоил раздачу милостыни. Но нечто более сильное, чем все страхи, влекло его на Могильную Гору. Когда он вернулся туда и вновь заснул, архангел явился ему третий. Его лицо было строгим. Почему ты не подчиняешься мне? Неужели я должен явить чудо, чтобы ты поверил? Обер почувствовал легкое жжение в голове и проснулся от легкого удара, дрожа всем телом.

Именно вследствие этого видения, усиленного и материализованного историей церкви, [26] Могильная Гора была посвящена св. Обер направил каноников в Италию, на гору Гаргано, единственное место, где уже существовал культ св. Когда паломники вернулись в конце года, они принесли камень с алтаря Гаргано, как сообщается в хронике Горы.

В тот же год часть леса Сисси, долгое время подмывавшегося океаном, обрушилась в высокие волны. Лес затонул, и Могильная Гора стала песчаным островом.

Несколько келий, созданных на вершине Горы, дали начало городу. Очень небольшое число святилищ было основано в подобных обстоятельствах. Но в то время, когда миролюбивый епископ Авранша посвятил языческую гору воинственному архангелу, Франции еще не существовало. Латинская Галлия еще сражалась с Галлией германцев. В учении персидских магов, оказавших большое влияние на пророков Израиля основные черты этого влияния прослеживаются в иудейской Каббале [27]есть девять категорий архангелов, или Элоим, представляющих иерархически силы предвечного Существа во вселенной.

Низшую категорию представляют прославленные души, Ишим. Провидец с Патмоса, автор Апокалипсисав котором каждое слово наделено трансцендентальным символизмом, персонифицировал эту категорию духов в Микаэле, главнокомандующем небесного войска, направившемся в Ад и победившем дракона, символ низшей материи и зла.

Микаэль освобождает Жену, одетую солнцем, которую преследовал дракон. Она же после освобождения чувствует, как ее подхватили орлиные крылья, и достигает высот эмпирии.

Это образ человеческой Души, чьи силы умножены вновь обретенной Интуицией. Современная наука видит в этих проявлениях просто галлюцинации, основанные на господствующих идеях эпохи. Философы александрийской школы говорили, что видения, приходящие к человеку из мира духов, принимают форму, наиболее привычную для воображения соответствующего периода. Так, грек увидит Аполлона Дельфийского, а христианин в таком же состоянии увидит архангела Михаила. Эти видения, следовательно, являются пророческим внушением.

Михаила с драконом с миниатюры нач. В IV веке епископ Сипонта видел во сне св. Михаила, и тот приказал ему построить святилище на горе Гаргано. Это случилось накануне варварских вторжений; сами варвары вскоре после этого приняли христианство. В начале VIII века епископа Авранша тревожат те же видения, в которых архангел приказывает создать святилище на Могильной Горе, и благочестивый епископ подчиняется приказу после длительной внутренней борьбы.

Много позже видение и его символизм переживут славный момент. Она станет мистической звездой французской души и осветит своим светом героев и наивысшую судьбу народа. Карл Великий и Людовик Святой окажут горе почести. Луч ее света поведет крестоносцев до Гроба Господня. Дю Геслин будет искать там опоры и безопасности.

В истории есть аналогичные случаи пророческого предвидения, подобные этому проявлению скрытого гения будущих народов, открытого для общения с Провидением. Последнее завоевание, норманнское, было таким же страшным, как и все предыдущие. Их корабли с вытянутым носом в форме дракона, с красными парусами, на которые был нанесен черный рисунок, напоминали фантастических животных, монстров, оживленных неведомой силой.

С середине IХ века разрозненные нападения, продолжавшиеся довольно долгое время, превратились в настоящее нашествие. Огромное число викингов, не пожелавших подчиниться королю Харальду Харфагару, покинули Норвегию в поисках нового дома. Они поселялись в устьях рек, где строили укрепленные лагеря, и время от времени по рекам проникали в глубинные территории и опустошали земли в самом широком смысле слова.

Они приходили в блеске мечей и захватывали жителей. Потом они уходили с добычей, оставляя за собой пепелища, дым от которых серой змейкой поднимался в небо. Люди севера дольше остальных сохранили культ Одина, бывший некогда общим для всех германцев, но и они, придя в Нейстрию, сдались христианству и нарождающейся Франции. Культ Одина, судя по всему, был создан скандинавом, ненавидевшим Рим, который приспособил религию Зороастра к нравам и страстям племени варваров и подготовил их к великому завоеванию.

Все викинги вели свое происхождение от знаменитого Одина Фрига, который пришел в незапамятные времена, возможно, после смерти Митридата, из города Асгард, расположенного на нижней Волге и населенного народом асов. Этот князь завоевал побережье Балтики, основал Одензее и Сигтуну, город победителей, в Швеции.

Один Фриг, обожествленный позже скальдами и соединившийся в их воображении с верховным божеством Воданом, определенно был организатором простой религии скандинавов и германцев. Это религия героических пиратов, войны и захвата обожествляла наиболее дикие инстинкты человека: Это религия гордых и необузданных людей, не желающих склоняться ни перед.

Один принимает в Вальгалле лишь воинов, погибших на поле сражения. Когда его спрашивают, почему он с таким нетерпением ждет Эрика, он отвечает: Скальд Эвинд вложил эти слова в уста бога. Дыхание дерзости, яростная независимость, вдохновившие эту мифологию, придали ей дикое очарование.

Но этой мифологии не хватает нравственной глубины и принципа всеобщности. Воинственный правитель и жрец, изобретший ее, был гениальным человеком, ведь он постиг душу и предназначение своего народа. Но, как нам кажется, он осознал недостаточность своих идей, что проявляется в образе конца мира. В учении Зороастра, ставшей прообразом культа Одина, в конце мира добро побеждает зло. В учении же Одина именно зло оказывается сильнее добра, и вселенная гибнет в ужасной катастрофе, где даже богов поглощает бездна.

Мрачное предсказание саг главенствует над криками радости викингов, печальное будущее обещано всем героям. Пираты сошли на берег, чтобы узнать, не могла ли скала стать их убежищем. Они вступили в беседу с клириками через переводчика сакса, который плавал с ними и знал почти все языки континента.

Знайте же, что мы подчиняемся только себе самим! Пираты лишь рассмеялись и удалились с песней: Дыхание бури помогает нашим веслам; стенания неба, громы и молнии не наносят нам вреда. Ураган нам служит, он относит нас туда, куда мы пожелаем.

Они грабили монастыри и жгли города. Разбитые, наконец, французами, которые начали чувствовать себя единым народом, норманны осели в Нормандии. Итак, викинги приняли язык победителей и стали править страной. Когда Карл Простак предложил герцогу Роллану свою дочь в жены в обмен на принесение герцогом присяги на верность королю Франции и крещение, норманн без колебаний крестился в Руане с большой пышностью, свита последовала его примеру.

Большая их часть, конечно же, осталась в глубине души язычниками. С этого времени норманны стали брать себе в жены местных женщин, что ускорило их обращение в христианство. Это событие очень забавным образом отразилось в нормандской легенде. Монахи принесли в Гурне голову св. Когда коробку хотели поднять с земли, ни у кого не хватило для этого сил. Она стала тяжелой, словно налилась свинцом.

Люди пришли в смятение. Тогда норвежский вождь, оказавшийся в этом месте, Хок, сын Рангвальда, удивленный этим чудом, приказал, чтобы голову святого испытали огнем, как это было в обычае у варваров. Он приказал развести большой костер перед камнем правосудия, потом приказал своим людям бросить голову святого в пламя, что те сделали незамедлительно. Но голова святого Гильдевера, вместо того чтобы погрузиться в пламя и там сгореть, медленно поднялась над костром и перелетела в руки жене норвежского вождя.

Она же благочестиво приняла голову в руки и передала ее монахам. Увидев это, Хок немедленно крестился. Христианство нашло отклик в милосердных сердцах женщин и с их помощью смягчило сердца жестоких варваров. Потомок викингов, пират Роллан, был среди тех, кто помогал строить базилику на Горе, делая богатые пожертвования на строительство храма и на колокольню, с которой в случае опасности раздавался набат. Колокольня носит имя Роллана.

Эпоха рыцарей, война с Англией. В трагедиях Эсхила и Софокла этому соответствует роль хора, который часто напоминает глас судьбы или око бога, внимательно следящего за человеческой драмой. В идеях этих великих поэтов, обладавших великой интуицией и даром предвидения, это мнение было не плодом воображения, но поэтическим представлением духовной истины.

Пусть эта истина невидима и относится к сфере оккультного, она от этого не становится менее глубокой и менее действенной. За всеми человеческими битвами стоят вечные идеи, концепции, живущие собственной жизнью, настоящие движущие силы любой схватки. Михаила разогнал воронов Одина и поверг в прах полумесяц Магомета, из мрака и зловещего феодального хаоса появился новый тип человека.

библиотека Гумер - Сипаров С. Культурология народа пацаков

Он появился в сияющих доспехах, его боевой конь благороден и украшен королевскими лилиями, стяг в руке столь высокий и чистый, что практически недосягаем. Этим новым идеалом стал рыцарь.

Античные герои умирали за свой город, варвары — за независимость. Союз двух народов, обогащенный ценностями христианства, дал рыцаря, сражающегося за веру, то есть за идеал общечеловеческий и всеобъемлющий, за цель, превосходящую его земную жизнь и даже жизнь целых народов. Несет ли он цвета своей дамы, девиз короля, которому служит, знак Христа, рыцарь всегда сражается за вещи, которые в реальности лишь слабо просматриваются до тех пор, пока реальность же не опровергнет их со всей жестокостью.

Рыцарь легко из серьезного становится смешным. Его можно счесть химерой, поскольку он идеалист в своих устремлениях. Но несмотря на все слабые стороны этот образ оставит в сознании человечества светлый след.

Если идеал рыцаря и самосознание христианина родилось во время крестовых походов, то самосознание французов появилось во время Столетней войны. Гастон Пари справедливо заметил по поводу этой поэмы: Душе людей, как и душе любого живого существа, присущ инстинкт самосохранения. Когда цвет французского рыцарства пал в битве при Креси от руки английских лучников, когда король Иоанн, захваченный в плен у Пуатье, был вывезен в Англию, когда англичане захватили Кале и Бордо, Бретань, Гиень, почти все побережья, Франция осознала, что ей надлежит или погибнуть, или избавиться от нароста, проникшего в ее плоть и мешающего ей расти.

Сопротивление началось в той кельтской Бретани, которая не хотела становиться французской. Однако ей еще меньше хотелось стать английской.

После создания Ла Мервея в ХIII веке гора стала настоящей крепостью, а во время этой бесконечной войны крепость стала воротами в Нормандию.

Король Франции, осознав важность этого стратегического пункта и преимущества обладания им, сделал Гору отдельным военным округом. Теперь Гора стала военным плацдармом, не переставая при этом оставаться монастырем, и держатели тридцати фьефов, выделенных здесь, должны были защищать Гору. Англичане трижды осаждали Гору, но так и не смогли ее взять. Роль этого человека в событийной истории Франции, пожалуй, не самая большая, в отличие от истории становления самосознания французов. Это место, а он заслуживает одного из первых мест, он занимает по праву, поскольку был одним из первых среди тех, с чьей помощью кого Франция осознала и создала.

Итак, задержимся же ненадолго перед образом этого гордого бретонца, который возвышается среди своих современников и соплеменников, как менгир среди невысоких камней. Отсутствие родительской ласки вызывало в душе ребенка обиду, непослушание, бунт.

Слуги дурно обращались с ним, а для его братьев и сестер у них всегда находилось доброе слово. Эта чудовищная несправедливость будила в душе маленького Бертрана бушующие страсти, поскольку нрав у мальчика был гордый и необузданный. В шесть лет его посадили на низкий стул в отдалении от стола, за которым собрались его братья и сестры с матерью.

Бернар взял палку, вскочил на стол и закричал: Поскольку мать пыталась помешать ему сесть за стол при помощи хлыста, он перебил все тарелки. С этого момента его стали считать в доме сущим дьяволом. Но на самом деле Бертран был совершенно другим, под этой грубой маской скрывалась тонкая и ранимая душа.

Это была крещеная иудейка, помешанная на занятии медициной и хиромантией. Когда она увидела Бертрана, сосланного родителями в угол к пастухам и извозчикам, она сказала ему: Но монахиня взяла его за руку с выражением сочувствия на лице долго изучала линии на его ладони, а потом предсказала, что мальчик вырастет мудрым и счастливым и что во всем королевстве Франция не найдется более значительного человека.

Сраженный такой непривычной для него доброжелательностью, мальчик переменил свое поведение. Мимо проходил слуга, несший на блюде жареного павлина. Бертран взял у слуги блюдо, поставил его перед монахиней и, извинившись за грубость, подал ей светлого вина и стал прислуживать ей как почтительный и благодарный паж.

Удивленная произошедшей переменой, мать Бертрана стала относиться к сыну лучше, но его отец продолжал относиться к нему как к мужлану и порождению зла. В шестнадцать лет дю Геслин был уже сложившимся мужчиной, мускулистым и крепко сбитым. Средний рост, темноватая кожа, курносый нос, глаза светлые, серые, широкие плечи, руки длинные, ладони маленькие.

Когда началась война за герцогство Бретань, дю Геслин встал на сторону Шарля де Блуа, который поклялся в верности королю Франции. Противником де Блуа в этом конфликте был Симон де Монфор, признавший короля Англии. С этого момента жизнь Бертрана заполнили приключения: В это время дофин Франции и Генеральные штаты отказались ратифицировать мирный договор, подписанный в Лондоне королем Иоанном, по которому Англии отходило две трети территории Франции.

Дю Геслину было поручено защищать Динан. Один из эпизодов, связанных с этой осадой, позволяет восстановить нравы той поры и увидеть характер дю Геслина. Во время короткого перемирия Оливье, младший брат Бернара, отправился прогуляться за городские стены. Английский рыцарь Томас Кентербери, отличавшийся большой надменностью, вместе с четырьмя дворянами напал на Оливье и захватил его, несмотря на то что воюющие армии договорились о перемирии.

Вскоре дю Геслин отправился в английский лагерь. Там обнаружил герцога Ланкастера, занятого игрой в шахматы со знаменитым Иоанном Шандо. При игре присутствовали граф де Монфор, Роберт Ноллс, знаменитые полководцы, и множество английских сеньоров. Бретонский рыцарь приклонил колено, как того требовали правила приличия той поры. Герцог приказал ему встать и предложил вина.

Но Бернар потребовал от него справедливости. Вызвали Томаса, он холодно бросил Бернару перчатку. Тот ее поднял и сказал: Дуэль состоялась на городской площади Динана. На дуэли присутствовал герцог Ланкастер. Он прибыл в город со свитой и был с честью принят в городе, который осаждал. Пеноэ, правитель Динана, был назначен следить за честностью поединка. Дю Геслин появился верхом на лошади, сияющий, закованный в латы, на голове легкий шлем, пика в руке.